0 1 2 3 4 5 6 7 8 9 A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ъ Ы Ь Э Ю Я


Фильм "Застава Ильича"


Официальный трейлер к фильму "Застава Ильича" на русском


Сюжет фильма "Застава Ильича" (описание):

Фильм рассказывает о проблемах молодежи, ее месте в жизни, о взаимопонимании поколений и незыблемости нравственных ценностей и о том, что ничего не страшно, когда рядом с тобой друзья, когда есть во что верить, чьей памятью клясться.

Кадры и постеры из фильма "Застава Ильича" (скриншоты):

Посмотрели фильм? Оставьте пожалуйста отзыв - Вашу рецензию


Рецензию разместил(а) Воложин, 02.06.2014
Феллини: счастья нет! Хуциев: счастье есть?

Зачем Хуциев в своём фильме «Застава Ильича» (1962) дал такой огромный кусок выступления поэтов в Политехническом музее? – Затем же, зачем он дал длиннейшие неотрывные проходы камеры по улицам Москвы. Рутина. Всё можно заболтать.
Но мне хочется оживить собственной биографией рассказ-открытие художественного смысла этого фильма. Без неё я б это открытие не сделал, наверно.
Фильм – выматывающий душу. И это – фильм-предвестие краха страны и строя.
Я же мучаю себя мыслью, оправдал я своей жизнью, особенно жизнью после смерти жены, то, что я в какой-то степени погубил её жизнь.
Фильм кончается, вроде, оптимистически.
«Сергей. (закадровый голос) И я почему-то уверен, что бы ни произошло, мы будем вместе. Всегда вместе. И, в общем, всё это здорово, и я бы ничего не хотел другого.
Слава. (закадровый голос) Мне труднее, чем вам. Понятно, об этом даже не стоит говорить. Но я счастлив, что у меня кроме семьи, вот, есть вы. Оба. Каждый день на всю жизнь. И что бы ни случилось, братцы, я всегда с вами. Вы же это знаете.
Сергей. (закадровый голос) Ничего не страшно, если ты не один и есть во что верить. Просыпаясь знать, что стоит начинать этот день. Я так хотел вас видеть, ребята. Я ведь очень дорожу тем, что вы есть у меня на свете. Что мы живём здесь. (Проход камеры по Красной площади.) И нигде бы больше жить не смогли. И как бы иногда нам трудно не приходилось, я знаю, что ничего дороже у нас нет. Это всё наше. Единственное возможное. И мы будем верны этому до конца. Я это знаю. (Идут часовые с разводящим для смены караула у мавзолея Ленину. Пешеходы рядом их как бы не замечают, не мешая, правда, их проходу)».
Это (печатание шага караулом) перекличка с первыми кадрами, где стучат о мостовую сапоги революционного патруля чуть не полвека назад со времени съёмки фильма. И там, и там всплывают звуки интернационала.
А каково состояние личной жизни Сергея к концу фильма – не ясно. А без гармонии личного и общественного нет личного счастья и нет коммунизма. И будет ли он? Сомнительно.
Вот и я дерусь за коммунизм, чуть не ежедневно штампуя статьи с верой в него. И никого не заражаю своей верой. И неизвестно, оно того стоило, чтоб свернуть когда-то мою будущую жену на мещанскую дорогу, на которую она не хотела сворачивать, что получалось неизбежно, если она за меня пойдёт замуж. И так и произошло. Я лишь позондировал у знакомых почву, как жить в Мурманске и Норильске. И всё.
Само это в кино горение публицистической страсти и полёт мечты в Политехническом музее кончилось ничем под лозунгом: «Коммунизм – это молодость мира, и строить его молодым!». И Аня после того музея, ушедшая в тот день из мещанского родительского дома, сказала Серёже:
«Наверно, мы живём плохо, неправильно. Где ж та самая правильная, полная жизнь? Говорят, она находится в Сибири. Нельзя же всем взять и уехать в Сибирь».
«Хм», - только и ответил он.
А она в тот же вечер вернулась домой ночевать.
В кино она спасовала. В моей жизни я спасовал.
И провалилось дело коммунизма в жизни. И навеки это под вопросом – в кино: провалится или нет? Вроде, провалится. Но…
Теперь этот вопрос адресуется снова, поскольку капитализм – это всё-таки плохо (как это видно тем, кто способен такое видеть).

Собственно, больше можно фильм не объяснять. Разве что – почему Хуциева так чтил Феллини.
А потому, что оба дурную бесконечность сняли. Потенциальную. Вызывающую нуду и желание взорваться. Взорваться в другую бесконечность – в актуальную.
Только Феллини эту актуальную понимал по-ницшеански, а Хуциев – по-коммунистически. Оба идеала – экстремистские. Оба требуют невиданных людей. Может, и невозможных в природе. Как непонятны слова девочки в финале «Сладкой жизни» Феллини. Как непонятно в конце, как же у Серёжи в Аней-то. Один идеал – индивидуалистский, другой – коллективистский. Оба – где-то революционны. Один – якобы революционный. Требует себя изменить до состояния улёта. Выскочить из обычного мира в какой-то метафизический мир над Добром и Злом. Другой – просто революционный. Требующий изменять людей. Причём, в соответствии с их же самих пожеланием. Ибо осталась ещё инерция Октябрьской Революции аж и через почти полвека. Такой мощный импульс был ТОГДА. А борются оба художника, Феллини и Хуциев, с одним и тем же врагом – мещанством, бытовухой, нудной повторяемостью. Но.

Хочется всё-таки вернуться в фильм. Многие ж не поймут, чего героям не хватает, отчего у них смятение, как жить.
Как офицер в конце вечера в Политехническом:
«На что обратил внимание. Прежде всего, у всех этих поэтов какая-то мрачность, понимаете, тона. Много… Чем-то такое… Чем-то недовольны, что-то их гнетёт. Мало хорошего».
Интересно, знал ключевое слово-ответ Хуциев или нет?
Может, знал. Но следовал открытому Герценом закону литературы: «подразумеваемые слова увеличивают силу речи» (Герцен).
И это слово – самодеятельность, самоуправление. А ещё – очень опозоренное в ХХ веке батькой Махно, а теперь – цветными революциями… Слово это – анархизм. Без власти (центральной).
Что это именно так доказывает сцена вербовки Коли КГБ-шником в стукачи на кого-то. У тоталитаризма (а позитивное слово для него – патернализм, от слова «отец») нет доверия к пасомым, ему нужно подстраховываться – следить.
Коля объявил, что, будь в комнате хоть один свидетель, он бы в морду дал. – То есть его идеал – на противоположном полюсе. И режиссёр – с ним. Я не исключаю, что третий монолог из процитированного выше финала принадлежит не одному из трёх товарищей, а автору фильма.
Но на большее самораскрытие автор не пошёл. Не знали мы (и ведал ли и Хуциев, не знаю), что корень зла – в двух ошибках Маркса. Что тот не учёл, что из массового производства последует массовое потребление, отменящее революционность во всём мире до того, как капитализм будет свергнут. И что прав не он, Маркс, а Прудон, и нельзя насильно свергать капитализм, а его надо ежедневно разъедать самодеятельностью.
В результате получилась в СССР не перманентная революция самоперевоспитания народа в коммунистическом духе, а перманентная контрреволюция перевоспитания загоревшегося было от Октябрьской революции народа в мещан, то есть – в сторонников капитализма.
Вот всё это прокоммунистическое само- лишь подразумевается. И – сейчас особенно – много кому не понятно, думаю. Если такое много вообще мыслимо после реставрации капитализма.

А мыслимо, местами, переживание в духе вовсе не прокоммунистическом. Даже у меня, склонного, правда, к ницшеанству – за его мистицизм и метафизику.
Экзистенциализм – есть такой вариант ницшеанства… Жуть-де, что нет счастья. Миг за мигом улетают, а счастья нет. А вот оно мелькнуло (Аня Сергею в автобусе понравилась) и… исчезнет же! Ну он выскочил из автобуса, пошёл за ней… Но ведь обществом не принято ж знакомиться на улице – неприлично. Аморально. Надо б – против морали!.. Выскочить из обычности… И будет счастье. Но нет. Обычность слишком сильна. Сергей так и не решился подойти.
Наступила очень.
«- А что, если это было то самое? Единственное в жизни…»
(И тут – знакомство с КАКОЙ-ТО девушкой…
Хуциев настолько принципиален, что мы так и не вникаем, кто она. Собственно, и не видим. Монтажом режиссёр показывает Сергея на подушке. Проснулся. Где-то у неё, понимай. Но увидеть её нам не дано. Нам дано через окно увидеть, что наступила зима. Затем ничего, в сущности, не произошло на экране, и наступила весна. Капель. А тут и Первомай.)
Первомай. Вот, казалось бы, торжество самодеятельности. Все веселятся, каждый – на свой лад. Но я знаю, что на демонстрацию сгоняли добровольно-принудительно по месту учёбы или работы. – И… всё это счастливое разнообразие веселья предстаёт жутью… безнадёжно уходящих тысяч и тысяч секунд без счастья. Которое может так никогда и не случится. – Я плакал, как маленький, пока шёл этот ералаш праздника. Якобы счастья…
За одну долготу показа этого… я понимаю, почему тоталитарная власть оскорбилась фильмом Хуциева. – Марш экзистенциализму. Сладостно траурный марш. Ибо из-за недостижимости счастья в этом мире, какой же иной марш может быть? – А с экрана – счастливая музыка, песни… Минута, другая, десятая…
Жуть.
Может, за это-то (за смысл, а не только за форму) как раз Феллини Хуциева и ценил…

А Хуциев же против Феллини фильм сделал, дав ему такую фору, вот, только что описанную, дескать, нет в жизни счастья без любви, а та – недостижима (какие б красавицы вокруг не вились, а если и простая девушка в финальных кадрах… так она на той стороне… её не слышно). Хуциев же ДАЛ взаимную любовь. И… Любви мало одной любви!.. Таким, как эти, – надо ещё социальное творчество, которого требует построение коммунизма. А того нет. И. Хуциев даёт образ тупика: как с испорченной пластинки четыре раза звучит после концерта в Политехническом:
«Аня: Ты меня любишь?
Серёжа: А ты меня?»
Три раза с равными промежутками, четвёртый – через паузу вдвое длиннее.
Они только что из Политехнического. Они там приобщились к сотворчеству Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной, Рождественского, Окуджавы…
А этого мало!
А семья?
«Сергей (мысленно). Надо, наверно, ей что-нибудь сказать? Что сказать?
Аня: Ничего не надо говорить…
(Танцуют в гостях у кого-то [раз из дома она ушла])
Сергей: Если б у тебя был сын, как бы ты его назвала?
Аня: Не знаю.
- А если дочь?
- Не знаю».
И не в семье дело…
Что ж, если ни семья, ни культура, ни любовь?..
Да нет. Любови ж разные бывают, соответствующие идеалу (см. тут). У этой пары идеал (повторяющийся в веках) типа Высокого Возрождения – гармонический. Да вот только с действительностью не в ладах. И – как в потёмках. Они даже не знают, чего их душам не хватает.
А на дворе кончается оттепель, так называемая, и зреет хрущёвский волюнтаризм, так называемый, с объявлением в прошлом году, 1961-м, что к 1980-му в СССР будет построен коммунизм. Отчего все смеялись.
Хуциеву же не до смеха. В конце выступлений в Политехническом пел Окуджава… и ЧТО пел… «Сентиментальный марш» (1957). Прощание с надеждой построить коммунизм при жизни. Переход в сверхисторический оптимизм. Который есть исторический пессимизм.
Надо ли писать, что я опять плакал?..

Но это ж всё, кроме Первомая-отсутствия-личного-счастья, – презренная образность… Ну, да, способная усиливать чувства.
Тут меня многие не поймут. Как можно презирать образность?!.
А довела меня эта оранжевая революционность нынешняя. (Для ясности: оранжевая революция – в интересах меньшинства, обычная – в интересах большинства.) В революцию ж, любую, превалирует рассудочность. Окна РОСТА всякие… Сатира, лирика… (Публицистика, естественно, тоже, но её я просто исключаю из искусства.) В общем, выражение «в лоб» или «почти в лоб» (образно: чем-то – что-то). В любом случае – выражение знаемого. Которое можно процитировать. Например, «когда-нибудь… Я все равно паду на той, на той единственной Граждаской, И комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной». Несгибаемость идеи сейчас и благое её сверхбудущее.
Так вот. В принципе есть же ещё и выражение подсознательного! Не «в лоб» и не «почти в лоб»! – Противоречиями текста. Нецитируемо. Но не так, как написал Герцен, - написал из-за цензуры. А как у Феллини, например: красавицы, успех + неудовлетворённость от поверхностности = счастья нет на этом свете. Как у Хуциева: общий праздник, отмечаемый и индивидуально-творчески + добровольно-принудительный его характер = нет личного счастья. Или: общая бодрость буден + добровольно-принудительный их характер = нет смысла частной жизни. – То, что после знака равенства, нецитируемо. А осознание его в словах даже не принадлежит к акту искусства. Это последействие его. И всё вместе – это ж так прекрасно…
Понимаете теперь мою отстранённость по отношению к образности? – Слишком проста.
Так что ж: и Хуциев как прокоммунист слишком прост?
Не исключаю. Я человек объективный, и если он меня, прокоммуниста, пожалел, то это не значит, что я останусь только при восторге от этого.

Шекспира решительность его Гамлета с нерешительностью выводит вообще из времени и превращает в сверхисторического оптимиста. Нет ли чего подобного и у Хуциева?
Сюжетно у Шекспира сверхисторический оптимизм обеспечен тем, что Гамлет уговорил друга, Горацио, не кончать с собой (как по большому счёту это сделал с собою сам Гамлет), а остаться жить и рассказать людям, что на самом деле произошло в Эльсиноре. Это аналог того, что дразнение (решительность-нерешительность) взволнует зрителей так, что слава трагедии протянется на века, и благое будущее, нецитируемо восславляемое трагедией, через многие поколения свершится таки. – Теория малых дел…
В качестве осознаваемой эта теория возникла после поражения народничества.
И не знаю, сознаваемо ли, она проявилась и у Хуциева. Уравновешенностью Серёжи. Она – по всему фильму. Особенно – в споре с Колей насчёт того КГБ-шника.
«Сергей: А у тебя испортился характер.
Коля: Иногда нужно портить себе характер.
Сергей: А стоит ли?
Коля: Стоит.
Зачем я тебе всё это говорю? Тебе же это не интересно. Не нужно. Ни к чему. Я ж это вижу. Помнишь, ты говорил, что ещё в школе научился выключать сознание. Слушать и ничего не слышать…
Сергей: Сволочей всегда хватало. Во все времена и народы. Понятно, он сволочь. Я тебе охотно верю. Ты сказал ему об этом, а что толку, что изменилось? Ничего. Если ты себя уважаешь, не стоит даже, пожалуй, опускаться до разговора с такими людьми. Что ты пока можешь? Что я могу? Славка? Можешь принимать или не принимать этих людей, но они есть, с этим приходится считаться.
Коля (себе): Неужели он и вправду так думает? Или просто валяет дурака?
Сергей: Главное – это личная честность каждого. Каждый отвечает только за свои поступки.
Коля: Есть такая теория…
Сергей: Ты живёшь среди людей. Ты и люди. И с этим ничего не поделаешь. И надо решить для себя этот вопрос и не мучаться.
Коля: Какой вопрос?
Сергей: Решить степень взаимоотношений и определить для себя предел.
Коля: И ты уже решил?
Сергей: Решаю.
. . . . . . . .
Коля: Наверно, это не лучшая позиция, но бывают и похуже».
Коля – Гамлет. Серёжа – Горацио, только и не собиравшийся кончать с собою из-за мерзости мира. Просто порядочный. На таких стоит мир. И через них наступит благое сверхбудущее. Эволюция. Прудоновская перманентная революция. Гнуть своё на личном уровне. У Шекспира колебался Гамлет. У Хуциева колеблется мир около Сергея. А Сергей – несгибаем. – Но – то же дразнение: устоит или не устоит?
То есть есть противоречия? Приемлема нудота – не приемлема…
Что за теорию чуть не назвал Коля? Знал ли теорию малых дел Хуциев? Если знаю я, то может ли быть, чтоб не знал он? Теперь о ней в учебнике 8 класса один абзац написан, а прежде было что-то? И если всё же он не знал, то может ли быть, что рождал её в этом фильме?..

1 июня 2014 г.



Рецензию разместил(а) Воложин, 02.06.2014
Феллини: счастья нет! Хуциев: счастье есть?

Зачем Хуциев в своём фильме «Застава Ильича» (1962) дал такой огромный кусок выступления поэтов в Политехническом музее? – Затем же, зачем он дал длиннейшие неотрывные проходы камеры по улицам Москвы. Рутина. Всё можно заболтать.
Но мне хочется оживить собственной биографией рассказ-открытие художественного смысла этого фильма. Без неё я б это открытие не сделал, наверно.
Фильм – выматывающий душу. И это – фильм-предвестие краха страны и строя.
Я же мучаю себя мыслью, оправдал я своей жизнью, особенно жизнью после смерти жены, то, что я в какой-то степени погубил её жизнь.
Фильм кончается, вроде, оптимистически.
«Сергей. (закадровый голос) И я почему-то уверен, что бы ни произошло, мы будем вместе. Всегда вместе. И, в общем, всё это здорово, и я бы ничего не хотел другого.
Слава. (закадровый голос) Мне труднее, чем вам. Понятно, об этом даже не стоит говорить. Но я счастлив, что у меня кроме семьи, вот, есть вы. Оба. Каждый день на всю жизнь. И что бы ни случилось, братцы, я всегда с вами. Вы же это знаете.
Сергей. (закадровый голос) Ничего не страшно, если ты не один и есть во что верить. Просыпаясь знать, что стоит начинать этот день. Я так хотел вас видеть, ребята. Я ведь очень дорожу тем, что вы есть у меня на свете. Что мы живём здесь. (Проход камеры по Красной площади.) И нигде бы больше жить не смогли. И как бы иногда нам трудно не приходилось, я знаю, что ничего дороже у нас нет. Это всё наше. Единственное возможное. И мы будем верны этому до конца. Я это знаю. (Идут часовые с разводящим для смены караула у мавзолея Ленину. Пешеходы рядом их как бы не замечают, не мешая, правда, их проходу)».
Это (печатание шага караулом) перекличка с первыми кадрами, где стучат о мостовую сапоги революционного патруля чуть не полвека назад со времени съёмки фильма. И там, и там всплывают звуки интернационала.
А каково состояние личной жизни Сергея к концу фильма – не ясно. А без гармонии личного и общественного нет личного счастья и нет коммунизма. И будет ли он? Сомнительно.
Вот и я дерусь за коммунизм, чуть не ежедневно штампуя статьи с верой в него. И никого не заражаю своей верой. И неизвестно, оно того стоило, чтоб свернуть когда-то мою будущую жену на мещанскую дорогу, на которую она не хотела сворачивать, что получалось неизбежно, если она за меня пойдёт замуж. И так и произошло. Я лишь позондировал у знакомых почву, как жить в Мурманске и Норильске. И всё.
Само это в кино горение публицистической страсти и полёт мечты в Политехническом музее кончилось ничем под лозунгом: «Коммунизм – это молодость мира, и строить его молодым!». И Аня после того музея, ушедшая в тот день из мещанского родительского дома, сказала Серёже:
«Наверно, мы живём плохо, неправильно. Где ж та самая правильная, полная жизнь? Говорят, она находится в Сибири. Нельзя же всем взять и уехать в Сибирь».
«Хм», - только и ответил он.
А она в тот же вечер вернулась домой ночевать.
В кино она спасовала. В моей жизни я спасовал.
И провалилось дело коммунизма в жизни. И навеки это под вопросом – в кино: провалится или нет? Вроде, провалится. Но…
Теперь этот вопрос адресуется снова, поскольку капитализм – это всё-таки плохо (как это видно тем, кто способен такое видеть).

Собственно, больше можно фильм не объяснять. Разве что – почему Хуциева так чтил Феллини.
А потому, что оба дурную бесконечность сняли. Потенциальную. Вызывающую нуду и желание взорваться. Взорваться в другую бесконечность – в актуальную.
Только Феллини эту актуальную понимал по-ницшеански, а Хуциев – по-коммунистически. Оба идеала – экстремистские. Оба требуют невиданных людей. Может, и невозможных в природе. Как непонятны слова девочки в финале «Сладкой жизни» Феллини. Как непонятно в конце, как же у Серёжи в Аней-то. Один идеал – индивидуалистский, другой – коллективистский. Оба – где-то революционны. Один – якобы революционный. Требует себя изменить до состояния улёта. Выскочить из обычного мира в какой-то метафизический мир над Добром и Злом. Другой – просто революционный. Требующий изменять людей. Причём, в соответствии с их же самих пожеланием. Ибо осталась ещё инерция Октябрьской Революции аж и через почти полвека. Такой мощный импульс был ТОГДА. А борются оба художника, Феллини и Хуциев, с одним и тем же врагом – мещанством, бытовухой, нудной повторяемостью. Но.

Хочется всё-таки вернуться в фильм. Многие ж не поймут, чего героям не хватает, отчего у них смятение, как жить.
Как офицер в конце вечера в Политехническом:
«На что обратил внимание. Прежде всего, у всех этих поэтов какая-то мрачность, понимаете, тона. Много… Чем-то такое… Чем-то недовольны, что-то их гнетёт. Мало хорошего».
Интересно, знал ключевое слово-ответ Хуциев или нет?
Может, знал. Но следовал открытому Герценом закону литературы: «подразумеваемые слова увеличивают силу речи» (Герцен).
И это слово – самодеятельность, самоуправление. А ещё – очень опозоренное в ХХ веке батькой Махно, а теперь – цветными революциями… Слово это – анархизм. Без власти (центральной).
Что это именно так доказывает сцена вербовки Коли КГБ-шником в стукачи на кого-то. У тоталитаризма (а позитивное слово для него – патернализм, от слова «отец») нет доверия к пасомым, ему нужно подстраховываться – следить.
Коля объявил, что, будь в комнате хоть один свидетель, он бы в морду дал. – То есть его идеал – на противоположном полюсе. И режиссёр – с ним. Я не исключаю, что третий монолог из процитированного выше финала принадлежит не одному из трёх товарищей, а автору фильма.
Но на большее самораскрытие автор не пошёл. Не знали мы (и ведал ли и Хуциев, не знаю), что корень зла – в двух ошибках Маркса. Что тот не учёл, что из массового производства последует массовое потребление, отменящее революционность во всём мире до того, как капитализм будет свергнут. И что прав не он, Маркс, а Прудон, и нельзя насильно свергать капитализм, а его надо ежедневно разъедать самодеятельностью.
В результате получилась в СССР не перманентная революция самоперевоспитания народа в коммунистическом духе, а перманентная контрреволюция перевоспитания загоревшегося было от Октябрьской революции народа в мещан, то есть – в сторонников капитализма.
Вот всё это прокоммунистическое само- лишь подразумевается. И – сейчас особенно – много кому не понятно, думаю. Если такое много вообще мыслимо после реставрации капитализма.

А мыслимо, местами, переживание в духе вовсе не прокоммунистическом. Даже у меня, склонного, правда, к ницшеанству – за его мистицизм и метафизику.
Экзистенциализм – есть такой вариант ницшеанства… Жуть-де, что нет счастья. Миг за мигом улетают, а счастья нет. А вот оно мелькнуло (Аня Сергею в автобусе понравилась) и… исчезнет же! Ну он выскочил из автобуса, пошёл за ней… Но ведь обществом не принято ж знакомиться на улице – неприлично. Аморально. Надо б – против морали!.. Выскочить из обычности… И будет счастье. Но нет. Обычность слишком сильна. Сергей так и не решился подойти.
Наступила очень.
«- А что, если это было то самое? Единственное в жизни…»
(И тут – знакомство с КАКОЙ-ТО девушкой…
Хуциев настолько принципиален, что мы так и не вникаем, кто она. Собственно, и не видим. Монтажом режиссёр показывает Сергея на подушке. Проснулся. Где-то у неё, понимай. Но увидеть её нам не дано. Нам дано через окно увидеть, что наступила зима. Затем ничего, в сущности, не произошло на экране, и наступила весна. Капель. А тут и Первомай.)
Первомай. Вот, казалось бы, торжество самодеятельности. Все веселятся, каждый – на свой лад. Но я знаю, что на демонстрацию сгоняли добровольно-принудительно по месту учёбы или работы. – И… всё это счастливое разнообразие веселья предстаёт жутью… безнадёжно уходящих тысяч и тысяч секунд без счастья. Которое может так никогда и не случится. – Я плакал, как маленький, пока шёл этот ералаш праздника. Якобы счастья…
За одну долготу показа этого… я понимаю, почему тоталитарная власть оскорбилась фильмом Хуциева. – Марш экзистенциализму. Сладостно траурный марш. Ибо из-за недостижимости счастья в этом мире, какой же иной марш может быть? – А с экрана – счастливая музыка, песни… Минута, другая, десятая…
Жуть.
Может, за это-то (за смысл, а не только за форму) как раз Феллини Хуциева и ценил…

А Хуциев же против Феллини фильм сделал, дав ему такую фору, вот, только что описанную, дескать, нет в жизни счастья без любви, а та – недостижима (какие б красавицы вокруг не вились, а если и простая девушка в финальных кадрах… так она на той стороне… её не слышно). Хуциев же ДАЛ взаимную любовь. И… Любви мало одной любви!.. Таким, как эти, – надо ещё социальное творчество, которого требует построение коммунизма. А того нет. И. Хуциев даёт образ тупика: как с испорченной пластинки четыре раза звучит после концерта в Политехническом:
«Аня: Ты меня любишь?
Серёжа: А ты меня?»
Три раза с равными промежутками, четвёртый – через паузу вдвое длиннее.
Они только что из Политехнического. Они там приобщились к сотворчеству Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной, Рождественского, Окуджавы…
А этого мало!
А семья?
«Сергей (мысленно). Надо, наверно, ей что-нибудь сказать? Что сказать?
Аня: Ничего не надо говорить…
(Танцуют в гостях у кого-то [раз из дома она ушла])
Сергей: Если б у тебя был сын, как бы ты его назвала?
Аня: Не знаю.
- А если дочь?
- Не знаю».
И не в семье дело…
Что ж, если ни семья, ни культура, ни любовь?..
Да нет. Любови ж разные бывают, соответствующие идеалу (см. тут). У этой пары идеал (повторяющийся в веках) типа Высокого Возрождения – гармонический. Да вот только с действительностью не в ладах. И – как в потёмках. Они даже не знают, чего их душам не хватает.
А на дворе кончается оттепель, так называемая, и зреет хрущёвский волюнтаризм, так называемый, с объявлением в прошлом году, 1961-м, что к 1980-му в СССР будет построен коммунизм. Отчего все смеялись.
Хуциеву же не до смеха. В конце выступлений в Политехническом пел Окуджава… и ЧТО пел… «Сентиментальный марш» (1957). Прощание с надеждой построить коммунизм при жизни. Переход в сверхисторический оптимизм. Который есть исторический пессимизм.
Надо ли писать, что я опять плакал?..

Но это ж всё, кроме Первомая-отсутствия-личного-счастья, – презренная образность… Ну, да, способная усиливать чувства.
Тут меня многие не поймут. Как можно презирать образность?!.
А довела меня эта оранжевая революционность нынешняя. (Для ясности: оранжевая революция – в интересах меньшинства, обычная – в интересах большинства.) В революцию ж, любую, превалирует рассудочность. Окна РОСТА всякие… Сатира, лирика… (Публицистика, естественно, тоже, но её я просто исключаю из искусства.) В общем, выражение «в лоб» или «почти в лоб» (образно: чем-то – что-то). В любом случае – выражение знаемого. Которое можно процитировать. Например, «когда-нибудь… Я все равно паду на той, на той единственной Граждаской, И комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной». Несгибаемость идеи сейчас и благое её сверхбудущее.
Так вот. В принципе есть же ещё и выражение подсознательного! Не «в лоб» и не «почти в лоб»! – Противоречиями текста. Нецитируемо. Но не так, как написал Герцен, - написал из-за цензуры. А как у Феллини, например: красавицы, успех + неудовлетворённость от поверхностности = счастья нет на этом свете. Как у Хуциева: общий праздник, отмечаемый и индивидуально-творчески + добровольно-принудительный его характер = нет личного счастья. Или: общая бодрость буден + добровольно-принудительный их характер = нет смысла частной жизни. – То, что после знака равенства, нецитируемо. А осознание его в словах даже не принадлежит к акту искусства. Это последействие его. И всё вместе – это ж так прекрасно…
Понимаете теперь мою отстранённость по отношению к образности? – Слишком проста.
Так что ж: и Хуциев как прокоммунист слишком прост?
Не исключаю. Я человек объективный, и если он меня, прокоммуниста, пожалел, то это не значит, что я останусь только при восторге от этого.

Шекспира решительность его Гамлета с нерешительностью выводит вообще из времени и превращает в сверхисторического оптимиста. Нет ли чего подобного и у Хуциева?
Сюжетно у Шекспира сверхисторический оптимизм обеспечен тем, что Гамлет уговорил друга, Горацио, не кончать с собой (как по большому счёту это сделал с собою сам Гамлет), а остаться жить и рассказать людям, что на самом деле произошло в Эльсиноре. Это аналог того, что дразнение (решительность-нерешительность) взволнует зрителей так, что слава трагедии протянется на века, и благое будущее, нецитируемо восславляемое трагедией, через многие поколения свершится таки. – Теория малых дел…
В качестве осознаваемой эта теория возникла после поражения народничества.
И не знаю, сознаваемо ли, она проявилась и у Хуциева. Уравновешенностью Серёжи. Она – по всему фильму. Особенно – в споре с Колей насчёт того КГБ-шника.
«Сергей: А у тебя испортился характер.
Коля: Иногда нужно портить себе характер.
Сергей: А стоит ли?
Коля: Стоит.
Зачем я тебе всё это говорю? Тебе же это не интересно. Не нужно. Ни к чему. Я ж это вижу. Помнишь, ты говорил, что ещё в школе научился выключать сознание. Слушать и ничего не слышать…
Сергей: Сволочей всегда хватало. Во все времена и народы. Понятно, он сволочь. Я тебе охотно верю. Ты сказал ему об этом, а что толку, что изменилось? Ничего. Если ты себя уважаешь, не стоит даже, пожалуй, опускаться до разговора с такими людьми. Что ты пока можешь? Что я могу? Славка? Можешь принимать или не принимать этих людей, но они есть, с этим приходится считаться.
Коля (себе): Неужели он и вправду так думает? Или просто валяет дурака?
Сергей: Главное – это личная честность каждого. Каждый отвечает только за свои поступки.
Коля: Есть такая теория…
Сергей: Ты живёшь среди людей. Ты и люди. И с этим ничего не поделаешь. И надо решить для себя этот вопрос и не мучаться.
Коля: Какой вопрос?
Сергей: Решить степень взаимоотношений и определить для себя предел.
Коля: И ты уже решил?
Сергей: Решаю.
. . . . . . . .
Коля: Наверно, это не лучшая позиция, но бывают и похуже».
Коля – Гамлет. Серёжа – Горацио, только и не собиравшийся кончать с собою из-за мерзости мира. Просто порядочный. На таких стоит мир. И через них наступит благое сверхбудущее. Эволюция. Прудоновская перманентная революция. Гнуть своё на личном уровне. У Шекспира колебался Гамлет. У Хуциева колеблется мир около Сергея. А Сергей – несгибаем. – Но – то же дразнение: устоит или не устоит?
То есть есть противоречия? Приемлема нудота – не приемлема…
Что за теорию чуть не назвал Коля? Знал ли теорию малых дел Хуциев? Если знаю я, то может ли быть, чтоб не знал он? Теперь о ней в учебнике 8 класса один абзац написан, а прежде было что-то? И если всё же он не знал, то может ли быть, что рождал её в этом фильме?..

1 июня 2014 г.



Имя
Имя будет закреплено за Вашим email. Для первой рецензии необходимо подтвердить адрес электронной почты.

Email (не публикуется)





Случайные фильмы жанра Драма

Новые кинокартины

Популярное кино